"Пегас - не роскошь"
                  (литературные пародии).  Часть 2

<<<  Назад на часть 1              <<<  На главную

Обзор
Посвящение Ларисе Васильевой...
Душа в теле...
Бес соблазна
Компромисс...
Божественная комедия
Глоток (Белла Ахмадулина)
Крик рака
К портрету Г.
Бедный безлошадник
Хлопцы и шекспиры
После сладкого сна
Все может быть
Сам себе звезда
Уход Фонякова из дома рано утром по своим делам
На пути к себе
Песня без слов
Кремень с гаком
Голос из вигвама
Архивная быль
Эксперимент
Расплата
Плоды вдохновения
Кое-что о потолке


                                         Дальше на часть 3  >>>

Обзор
          С детских лет и мне завет завещан
          Скромности. Его я берегу...
          Но я видел раздеванье женщин
          На крутом рассветном берегу.

          Евгений Винокуров


Бесконечной скромностью увенчан,
В размышленьях проводящий дни,
Наблюдал я раздеванье женщин,
Не нарочно – боже сохрани!

Небосвод безбрежен был и ясен,
Вжавшись в землю я лежал за пнём,
Притаившись. Был обзор прекрасен,
Слава богу, дело было днём.

Весь сосредоточен, как дневальный,
Я сумел подметить, что хотел:
Эллипсообразны и овальны
Впадины и выпуклости тел!

Искупались... Волосы намокли.
Высохли. Оделись. Я лежу.
Хорошо, что с детства без бинокля
Я гулять на речку не хожу!

В начало


Посвящение Ларисе Васильевой...
          Я оставляю это дело
          Верней, безделицу – стихи.

          Вот только пародист в убытке,
          А он с меня не сводит глаз...

          Но он утешится, неверный,
          С другим, а может быть, с другой...

          Лариса Васильева
          "Посвящение Александру Иванову"


Увы, сатиры нет без риска,
С годами множатся грехи...
Ужель Васильева Лариса
Перестает писать стихи!...

Неужто буду я в убытке
И пробил мой последний час?...
И впрямь ее творений слитки
Дороже золота подчас.

Прощай, созданье дорогое,
Мы были вместе столько лет!
С другим, тем более с другою
Вовек я не утешусь. Нет,

Я жить могу и дальше смело,
Мне не пристала роль скупца:
Того, что ты создать успела,
С лихвой мне хватит до конца!

В начало


Душа в теле...
          Как возможно с гордою душой
          Целоваться на четвертый вечер
          И в любви признаться на восьмой?!

          Пусть любовь начнется. Но не с тела,
          А с души, вы слышите, – с души!

          Эдуард Асадов


Девушка со взглядом яснозвездным,
День настанет и в твоей судьбе.
Где-то, как-то, рано или поздно
Подойдет мужчина и к тебе.

Вздрогнет сердце сладко и тревожно.
Так чудесны девичьи мечты!
Восемь дней гуляйте с ним – и можно
На девятый перейти на "ты".

Можно день, допустим, на тридцатый
За руку себя позволить взять.
И примерно на шестидесятый
В щеку разрешить поцеловать.

После этого не увлекаться,
Не сводить с мужчины строгих глаз.
В губы – не взасос! – Поцеловаться
В день подачи заявленья в загс.

Дальше важно жарких слов не слышать,
Мол, да ладно... Ну теперь чего ж...
Ты скажи: – покеда не запишуть,
И не думай! Погоди... Не трожь!...

Лишь потом, отметив это дело,
Весело, с родными, вот теперь
Пусть доходит очередь до тела.
Все законно. Закрывайте дверь.

В начало


Бес соблазна.
          Посмотрите, как красиво эта женщина идет!
          Как косынка эта синяя этой женщине идет!

          Посмотрите, как прекрасно с нею рядом я иду.
          Как и бережно и страстно под руку ее веду!

          Евгений Храмов


Посмотрите! Не напрасно вы оглянитесь, друзья!
Эта женщина прекрасна, но еще прекрасней я!

Эта женщина со мною! Это я ее веду!
И с улыбкой неземною это с нею я иду!

Посмотрите, как сияют чудных глаз ее зрачки!
Посмотрите, как сверкают на моем носу очки!

Как зеленое в полоску этой женщине идет!
Как курю я папироску, от которой дым идет!

Я не зря рожден поэтом, я уже едва дышу,
Я об этом, я об этом непременно напишу!

Я веду ее под ручку из музея в ресторан.
Авторучка, авторучка мне буквально жжет карман!

Я иду и сочиняю, строчки прыгают, звеня,
Как прекрасно оттеняю я ее, она – меня!

Мы – само очарованье! И поэзия сама
– способ самолюбованья, плод игривого ума...

В начало


Компромисс...
          Когда б любовь мне солнце с неба стерла,
          Чтоб стали дни туманней и мрачней,
          Хватило б силы взять ее за горло
          И задушить. И не писать о ней!

          Владимир Солоухин


Итак, любовь. Восторг души и тела.
Источник вдохновенья, наконец!
И все ж был прав неистовый Отелло:
"Молилась ли ты на ночь?... И – конец.

И у меня случилось так. Подперло.
Она сильна как смерть. Но я сильней.
Хватило б силы взять ее за горло
И задушить. И не писать о ней!

Но, полиставши уголовный кодекс,
Сообразил, что и любовь права.
И плюнул я тогда на этот комплекс.
И я свободен. И любовь жива.

В начало


Божественная комедия
          А потом – ногами и руками
          Оттолкнусь
          – и в небо улечу!...

          А я кусаю воздух вешний,
          Я в небо лезу,
          Как в окно!...

          Глеб Горбовский


Когда меня враги распяли,
От дикой зависти дрожа,
Вы, паразиты,
Крепко спали,
Как спят
Ночные сторожа.
А я висел,
Кусая воздух
И поминая божью мать...
Потом
Бракованные гвозди
Стал потихоньку вынимать.
Прыжок мой был весьма удачен,
Я понял:
Больше не хочу!
А ну вас всех к чертям собачьим!.
Все надоело
– улечу!
Теперь
Я высоко чертовски!
Глотаю воздух, как насос....
Зови меня Иисус Горбовский,
А если хочешь – Глеб Христос.

В начало


Глоток (Белла Ахмадулина)
Проснуться утром, грешной и святой,
Вникать в значенье зябкою гортанью
Того, что обретает очертанья
Сифона с газированной водой.

Витал в несоразмерности мытарств
Невнятный знак, что все это неправда,
Что ночью в зоосаде два гепарда
Дрались, как одеяло и матрац.

Литературовед по мне скулит,
Шурша во тьме убогостью бумаги,
Не устоять перед соблазном влаги
Зрачком чернейшим скорбно мне велит.

Серебряный стучался молоток
По лбу того, кто обречен, как зебра
Тщетою лба, несовершенством зева


Престранный гость скребется у дверей,
Блестя зрачком, светлей аквамарина.
О, мой булат! О, Анна! О, Марина!
О, бедный Женя, Боря и Андрей!

Из полумрака выступил босой
Мой странный гость, чья нищая бездомность
Чрезмерно отражала несьедобность
Вчерашних бутербродов с колбасой.

Он вырос передо мной, как вырастают за ночь
Грибы в убогой подмосковной роще, его ослепительно
Белое лицо опалило меня смертным огнем, и я ожила.
Он горестно спросил: "Еще стаканчик?" Ошеломленная,
Плача от нежности к себе и от гордости за себя, я
Хотела упасть на колени, но вместо этого запроки
Нула голову и ответила надменно: "Благодарю вас,
Я уже..."

Спросила я: – Вы любите театр? – 
Но сирый гость не возжелал блаженства,
В изгибах своего несовершенства
Он мне сказал: – Накиньте смерть ондатр!

Вскричала я: – Вы, сударь, не Антей!
Поскольку пьете воду без сиропа,
Не то что я. Я от углов сиротства
Оберегаю острие локтей.

Высокопарности был чужд мой дух,
Я потянулась к зябкости сифона,
А рядом с ним четыре граммофона
Звучанием мой услаждали слух.

Вздох утоленья мне грозил бедой
За чернокнижья вдохновенный выпорх!
О чем писать теперь, когда он выпит,
Сосудик с газированной водой?!..

В начало


Крик рака
          Я ли не мудр: знаю язык
          – карк врапа,
          Я ли не храбр: перебегу
          Ход рака...

          Виктор Соснора


Я начинаю. Не чих (чу?):
Чин чином.
То торс перса (Аттила, лей!)
Грех греки?
Не гамаюна потомок юн:
Крем в реку,
Как козлоногу в узде узд?
– Злоб зуды.

Ироник муки, кумиров кум
– крик рака.
Не свист стыдобы, не трут утр,
Карк крика.
Не кукареку в реке (кровь!),
Корм греке...
Неси к носу, а вы – косой,
Вам – кваса.

Добряк в дебри – бродягам бедр
– суть всуе,
И брадобрею гибрид бедр
– бром с бренди.
У вас зразы (и я созрел!)
Псом в сопот.
А языкается заплетык
– нак тадо.

В начало


К портрету Г.
     (Татьяна Глушкова)

     По мотивам книги стихов "Белая улица"...


Ты хочешь поэтессой стать? Так стань!
Куда как легче! Проще нет занятья,
Ты изучи, что создали собратья,
Усердно наклонив над книгой стан.

У одного возьми размер и ритм,
А у другой – стиха закаменелость,
У третьего возьми метафор смелость,
А у четвертой – необычность рифм.

Возьми лучину, канделябр, свечу,
Добавь сердечных мук, усталость, горечь,
Истории (одобрит Пал Григорьич!),
Пегаса, кваса, спаса и парчу.

Смешай все это, не сочти за труд,
Пиши смелей, учтя мои советы,
Не так уж он и сложен, путь в поэты...
Сдавай в печать. Не бойся! Издадут!

В начало


Бедный безлошадник
          Шли валуны
          Под изволок...
          Как петушиный хохолок,
          Пырей от солнца красноватый
          Качался в балке...
          Пахло мятой...
          Холмов
          Косматая гряда
          Тянулась к западу, туда,
          Где пруд,
          Задумчивый, печальный,
          Лежал...........

          – Отсель, – сказал геодезист,
          – грозить мы будем бездорожью!

          Лев Кондырев


На берегу пустынных волн
Стоял я,
Тоже чем-то полн...
И вдаль глядел.
Стояло лето.
Происходило что-то где-то.
Я в суть вникать не успевал,
Поскольку мыслил. Не зевал,
Как Петр Первый. Отовсюду
Шли валуны.
Качалась ель.
И мне подумалось: я буду
Грозить издателям отсель!
Закончил мыслить.
Прочь усталость!
Сел на валун.
Мне так писалось,
Как никогда! Смешать скорей
Курей, пырей и сельдерей.
Все, что мелькает, проплывает,
Сидит, лежит и навевает
Реминисценции. Увы,
Не избежать, как видно, снова
Ни в критике разгона злого,
Ни унизительной молвы.
Меня ли
Тем они обидят?!
Да я чихал! Пускай увидят,
Как, глядя в синюю волну,
Я сочинял
Пять тысяч строк!

Таких пять тысяч
За одну
Я променял бы.
Если б мог...

В начало


Хлопцы и шекспиры
          Не надо, хлопцы, ждать шекспиров,
          Шекспиры больше не придут.
          Берите циркули, секиры,
          Чините перья – и за труд....

          Про Дездемону и Отелло
          С фуфайкой ватной на плече.

          Михаил Годенко


Не надо, хлопцы, нам шекспиров,
Они мой вызывают гнев.
Не надо гениев, кумиров,
Ни просто "гениев", ни "евг".

Неужто не найдем поэта,
Не воспитаем молодца,
Чтоб сочинил он про Гамлета
И тень евонного отца!

Да мы, уж коль такое дело,
Не хуже тех, что в старину...
И мы напишем, как Отелло
Зазря прихлопнуло жену.

Все эти творческие муки
В двадцатом веке не с руки.
Все пишут нынче! Ноги в руки,
Точи секиру и секи!

Вот так навалимся всем миром,
Нам одиночки не нужны!
И станем все одним шекспиром,
Не зря у нас усе равны!

В начало


После сладкого сна
          Непрерывно,
          С детства,
          Изначально
          Душу непутевую мою
          Я с утра кладу на наковальню,
          Молотом ожесточенно бью.

          Анисим Кронгауз


Многие
(писать о том противно;
Знаю я немало слабых душ!)
День свой начинают примитивно
– чистят зубы,
Принимают душ.

Я же, встав с постели,
Изначально
Сам с собою начинаю бой.
Голову кладу на наковальню,
Молот поднимаю над собой.

Опускаю...
Так проходят годы.
Результаты, в общем, неплохи:
Промахнусь – берусь за переводы,
Попаду
– сажусь писать стихи...

В начало


Все может быть
          Я Микеланджело, быть может,
          Родившийся опять на свет.
          Я, может быть, Джордано Бруно
          Или Радищев новых лет.

          Дмитрий Смирнов


Все может быть.
Да, быть все может.
Поставят столб. Вокруг столба,
Который хворостом обложат,
Сбежится зрителей толпа.

Произнесет сурово слово
Литературоведов суд.
Поэта Дмитрия Смирнова
Из каземата принесут.

И к делу подошьют бумажки
И, давши рвению простор,
Литфонд торжественно бедняжке
Вручит путевку на костер.

Сгорит Смирнов...
Великий боже,
Ты воплям грешника не внял...
За что его? А все за то же:
За то, что ересь сочинял.

В начало


Сам себе звезда
          И снова на дорогу
          Один я выхожу.

          Какая это мука,
          Когда рука молчит,
          Когда звезда ни звука
          Звезде не говорит.

          Егор Самченко


Я вышел на дорогу
Один без дураков.
Пустыня внемлет богу,
Но я-то не таков!

Лежит на сердце камень,
А звезды ни гугу...
Но уж зато руками
Я говорить могу!

У классиков житуха
Была... А что у нас?
Заместо глаза ухо,
Заместо уха глаз...

Мне, правда, намекали,
Мол, не пиши ногой,
Не говори руками,
А думай – головой!

В начало


Уход Фонякова из дома рано утром по своим делам
          Парк пел и плакал на ветру
          До полшестого,
          Хватились в доме поутру:
          Нет Льва Толстого.

          Куда ж девался Лев Толстой?
          Ведь не иголка...

          Ведь как-никак – "Война и мир"
          И "Воскресенье"...

          Илья Фоняков


Парк пел и плакал на ветру,
Выл бестолково.
Хватились в доме поутру:
Нет Фонякова!

В саду следы от башмаков...
Стол, кресло, полка.
Куда ж девался Фоняков?
Ведь не иголка.

Вон приготовлена еда
И стынет кофе.
Неужто сгинул навсегда,
Как на Голгофе?!

Все в панике, кричат: "Эге!"
Ворон пугают.
Ведь как-никак спецкор "ЛГ",
Стихи слагает!

Неужто вышел просто так
И не вернется?
Ведь он писатель как-никак,
Он издается!

Ушел, быть может, как Толстой,
Судьбу почуяв?
Ведь как-никак не Островой,
Не Феликс Чуев!

И только дворник дед Егор
Стоит смеется:
– да просто вышел он во двор,
Сейчас вернется...

В начало


На пути к себе
          Говорят, что плохая примета
          Самого себя видеть во сне.
          Прошлой ночью за час до рассвета
          По дороге я встретился мне

          Вадим Шефнер


Безусловно не веря приметам,
Чертовщиной мозги не губя,
Тем не менее перед рассветом
По дороге я встретил себя.

Удивился, конечно, но все же
Удивления не показал.
Я представился: "Шефнер". Я тоже
Поклонился и "Шефнер" сказал.

Мы друг другу понравились сразу.
Элегантны и тот и другой.
Я промолвил какую-то фразу,
Я ответил и шаркнул ногой.

Много в жизни мы оба видали,
Но свидание пользу сулит.
Я себе рассказал о Дедале,
Я поведал себе о Лилит.

Я и я очарованы были,
Расставались уже как друзья.
Долго шляпы по воздуху плыли,
Долго я улыбался и я.

К чудесам мы приучены веком,
Но такое – не просто суметь!
С умным, знаете ли, человеком
Удовольствие дело иметь!

В начало


Песня без слов
Не ведая мотива,
Не зная слов, пою.
А песнь легка на диво
И вся – про жизнь
Мою.

Лев Озеров

Без всякого мотива,
Без всяких слов пою.
И это все на диво
Коллегам издаю.

Но вдруг один
Читатель
Мне прошептал,
Скорбя:
Когда нет слов,
Приятель,
Ты пой, но про себя...

В начало


Кремень с гаком
     (Егор Исаев).

     По мотивам поэмы "Даль Памяти"


А день-то бы-ы-л!
Не день,
А праздник вечный,
Коси, коса!
А что ж, оно ведь так!
А что коса?
Коса, она, конечно,
Не гак.
А гак-то как? И то сказать,
Со смаком!
А смак – он что?
Да просто – смак и смак.
Не упредишь,
Ведь он-то – гак за гаком!
– Изглубока, горстьми,
На то и гак!
А ежли конь?

Он что? Да тут и вовсе,
Навроде да. Не конь, а помело.
Куда за ним? Да некуда...
А возит!
Оно ведь так. Куда ж его?..
Тягло
Из тех времен... А без тягла?
Не в паре ж
Тащиться с ним! А душу – распотеешь!
И – градус внутрь! Нутро
– его ожваришь
– и с перецоком – в тень!
А гак-то где ж?
Забыли, что ль?

Куда там!
Не иголка,
Степану что? И Нюрка – нипочем.
Не охмуришь! Оно ведь не без толку,
Не в баню!
Не заманишь калачом.
Поехали!
Да те ль они, ворота?
А ну-ка, тпру!
Ищи их, тормоза...
И – вот оно! С налета, с поворота
– кувырк!
– Разрыв-трава, кремень-слеза.

В начало


Голос из вигвама
          У больших озер когда-то
          Жил индеец Нанабозо,
          Был он сильным, мудрым,
          Смелым
          – настоящим храбрецом.
          Научил людей он делать
          Стрелы, лодки из бересты,
          Разводить огонь и сеять
          Кукурузу на полях...

          Владимир Торопыгин
          "Индеец Нанабозо"


В современном Ленинграде
Есть Владимир Торопыгин,
Обаятельный мужчина
И талантливай поэт.
Правда, он не только пишет,
Он, бывает, и читает,
Как-то "Песнь о Гайавате"
Прочитал случайно он.

Сочинение Лонгфелло
Перевел прекрасно Бунин,
Хмурый, замкнутый мужчина,
Но талантливый поэт.
Призадумался Владимир
По прозванью Торопыгин
И сказал жене он: "Сквау,
Вот как надобно писать!"

Не в стране оджибуэев...
– В несравненном Комарове
В окруженье бледнолицых
За работу он засел.
Сидя в творческом вигваме,
Сочинил про Нанабозо,
Посвятить забыв Лонгфелло
Эти чудные стихи.

В начало


Архивная быль
          Терпенья и мужества впрок накопив
          И перед судьбою смиренья,
          Спускайся, верней, поднимайся в архив,
          Спроси номерное храненье...

          Владимир Рецептер, "Архив"


Терпенья и мужества впрок накопив,
Душою возвышен и тонок,
Как ныне сбирается прямо в архив
Наш интеллигентный потомок....

Хватило бы только старанья и сил
В бесценные вникнуть страницы...
И вдруг, замирая, потомок спросил:
– а где тут Рецептер хранится?

Хранитель архива, бессмертных кумир,
Сказал ему: – Сам удивляюсь!
Здесь Пушкин, там Хаустов, ниже
– Шекспир,
Рецептера нет, извиняюсь!

– Да как же! – Воскликнул потомок, дрожа
И мысленно с жизнью прощаясь.
– Ты режешь, папаша, меня без ножа,
Ведь я ж по нему защищаюсь!

Он столько гипотез и столько идей,
Как помнится, выдвинул славных,
Что должен среди знаменитых людей
В архиве пылиться на равных!

Ответил хранитель, взглянув из-под век,
Спокойным стараясь казаться:
– не лучше ли Вам, молодой человек,
За первоисточники взяться...

В начало


Эксперимент
          Распад во много тысяч лет
          Эквивалентен дням разлада,
          Ведь человек не элемент,
          Недели хватит для распада.

          Виктор Парфентьев


Со вторника эксперимент
Как начался, так не кончался...
И так как я не элемент,
То к понедельнику распался.

Глядела горестно жена
Глазами обреченной птицы,
Как быстро муж распался на
Элементарные частицы.

Непрочен наш материал,
Точней, он вовсе пустяковый...
И по частицам собирал
Меня инспектор участковый.

Не зря один интеллигент
Сказал, сомнения развеяв:
– Сдается, это элемент,
Не знал о коем Менделеев...

В начало


Расплата
          Быть может, я, сегодняшний, не прав,
          И женщина совсем не виновата.
          Быть может, на меня за грубый нрав,
          Как самосвал, наехала расплата?

          Владимир Сергеев


Быть может, я опасность прозевал,
А может быть, дорога виновата,
Но на меня наехал самосвал,
И я подумал: вот она, расплата!

За то, что был я с женщинами крут,
За грубый нрав – солдат ведь, не овечка.
В стихи мои доныне так и прут
Соленые солдатские словечки...

И я сказал, отряхивая пыль
И глядя на обломки самосвала:
– Вы верьте мне.
Так было.
Это – быль.
Хоть не могло так быть
И не бывало...

В начало


Плоды вдохновения
          С лозы моей две виноградины
          Твоими глазами украдены.
          Два персика. Яблока два.

          Вчера увела ты ручьи.
          Теперь они – косы твои.

          Раим Фархади


Ты месяц ко мне приходила.
Весь месяц по саду ходила.
Теперь я по саду брожу.
Тебя вспоминая, дрожу.
Две дыни. Четыре арбуза.
(Еще называется – муза).
Урюка шестнадцать мешков.
С айвой шестьдесят пирожков.
Не зря ты ходила по саду...
Двенадцать кг винограду.
И персиков восемь кг.
Да центнер кизила. Эге!
Приехала ты на пегасе.
Он крыльями хлопал и пасся...
Расходов моих на фураж
Уже не окупит тираж.
Какие жестокие пытки
– подсчитывать скорбно убытки!
Как после набега хазар
Мне не с чем спешить на базар.
Однако и дал же я маху!
Не бросить ли рифмы к аллаху...
Спокойно дехканином жить
– дешевле, чем с музой дружить...

В начало


Кое-что о потолке
          Выпью вечером чаю,
          В потолок посвищу.
          Ни о ком не скучаю.
          Ни о чем не грущу.

          Вадим Кузнецов


Я живу не скучаю,
Сяду в свой уголок,
Выпью вечером чаю
И плюю в потолок.

От волнений не ежусь,
Мне они нипочем.
Ни о чем не тревожусь
И пишу ни о чем...

Выражаю отменно
Самобытность свою.
Посижу вдохновенно
И опять поплюю.

Наблюдать интересно,
Как ложатся плевки...
Да и мыслям не тесно,
Да и строчки легки.

Чтим занятия те мы,
Что пришлись по нутру.
Есть и выгода: темы

И плевать продолжаю
Смачно,
Наискосок.
Потолок уважаю!
К счастью, мой – не высок...

В начало                                                 <<<  На главную

<<<  Назад на часть 1                          Дальше на часть 3 >>>