"Пегас - не роскошь"
                  (литературные пародии).  Часть 3

<<<  Назад на часть 2              <<<  На главную

Что делать?
С кем поведешься
Плоды благодушия
Пропавший день
Бесовское штучки
Восточное пристрастье...
Сколько будет дважды два
Тайна жизни
Звездный час
На задворках
Смертельный номер
Да-с!
Продолжатель
Призыв
Давай не говорить
Современная английская новелла
Слава
Свое и мое
Камские страдания
В плену ассоциаций
Каков вопрос...
Тост (Белла Ахмадулина)
Тост (Константин Ваншенкин)
Обучение русскому
Когда скошено и вылазит


Что делать?
          Мой первый ненаглядный человек
          Был молод, и умен, и человечен...

          А мой второй мужчина был красив.
          И были годы, полные тревоги...

          А третий мой мужчина – был ли он?
          И кто он был? Да разве в этом дело!

          Нина Королева


Я первого забыла. И второй
Из памяти ушел, как в лес охотник...
А первый, между прочим, был герой.
Второй был мореплаватель. Нет плотник!

Мой третий был красив. Четвертый – лыс,
Но так умен, что мне с ним было тяжко.
Мой пятый строен был, как кипарис,
И жалко, что загнулся он бедняжка...

Шестой, седьмой, восьмой... Да что же я?
Что обо мне подумают отныне?
Ведь это все не я, а лишь моя
Лирическая слишком героиня!

Что делать мне? И что мне делать с ней?
Пора бы ей уже остановиться...
Мне кажется, необходимо ей
Немедленно в кого-нибудь влюбиться!

В начало


С кем поведешься
          Меня не так пугают психи
          – они отходчивы,
          Смелы.
          Боюсь восторженных и тихих:
          Одни глупы,
          Другие злы.

          Евгений Антошкин


Не всем дано понять, возможно,
Полет
Возвышенных идей.
И мне тоскливо и тревожно
Среди
Вменяемых людей.

Совсем другое дело – психи!
Порой буйны,
Порой тихи.
С каким они восторгом тихим
Бормочут вслух
Мои стихи!

Их жизнь близка мне и знакома,
Я среди них
Во всей красе!
Я им кричу: – У вас все дома?
– Они в ответ кричат:
– Не все!

Да разве выразить словами
То, как я
Удовлетворен.
Ведь я и сам – но между нами!
– С недавних пор
Наполеон!

В начало


Плоды благодушия
          До чего ж я благодушен!
          Всех люблю,
          И все правы...
          Так бы сам себя и скушал,
          Начиная с головы.

          Олег Тарутин


Жизни уровень возросший
И меня не обошел.
До чего ж я стал хороший!
Всех на свете обошел!

У меня есть друг-читатель,
До чего ж
И он мне мил!
Я сказал ему: "Приятель,
Слушай, что я сочинил!"

Но меня он не дослушал
И сказал: "Да ты, увы,
Сам себя
Уже покушал,
Начиная с головы..."

В начало


Пропавший день
          Тиха вечерняя равнина,
          Звезда вспорхнула надо мной.
          Весь день душа была ранима
          Красивой женщиной одной.

          Александр Шевелев


Я пробудился в девять двадцать,
Сказав себе: "Пора вставать!"
Поел и вышел прогуляться
Примерно в десять сорок пять.

Пешком по Невскому я влекся,
Порхало солнце надо мной.
В двенадцать десять я увлекся
Красивой женщиной одной.

Пошел за нею. Вдохновенье
Снедало грудь. Глаза зажглись.
И – о волшебное мгновенье!
– В семнадцать тридцать мы сошлись

У гастронома. Так ранима
Была душа на склоне дня!...
Она прошла с улыбкой мимо
И не заметила меня.

Пришел домой я, дверью хлопнул
И понял, севши на диван,
Что я, дурак, весь день ухлопал
На изнурительный роман.

В начало


Бесовское штучки
          На лугу, где стынут ветлы,
          Где пасутся кобылицы,
          Обо мне ночные ведьмы
          Сочиняют небылицы.

          Юрии Панкратов


Нечестивы и рогаты,
Непричесаны и сивы,
Прибывали делегаты
На конгресс нечистой силы.

Собрались в кружок у дуба
И мигали виновато,
Все пытали друг у друга:
– Братцы, кто такой Панкратов?!

Ведьм немедля допросили:
– Что за шутки, в самом деле?
– Но они заголосили:
– Ночью мы не разглядели!..

Домовой пожал плечами,
В стенограмме бес напутал.
Водяной сказал, скучая:
– Может, кто его попутал?..

Делегаты повздыхали:
– Тут сам черт сломает ногу!
И хвостами помахали,
И послать решили... К богу!...

Обижаться я не вправе,
Но придется потрудиться,
О своей чертовской славе
Распуская небылицы.

В начало


Восточное пристрастье...
          Под солнцем – горы в белой дымке,
          Под снегом – теплая земля,
          И липы на Большой Ордынке,
          И в Ереване – тополя...

          Елена Николаевская...


Нет, что ни говори, недаром,
Дыханья не переводя,
Сижу, с волнением и жаром
Стихи друзей переводя.

Как свет, как ощущенье счастья,
Вошло, как видно, в плоть мою
Вполне восточное пристрастье:
Все что увижу – то пою...

Живут в Армении армяне,
Грузины в Грузии живут,
В москве в "Ромэн" живут цыгане,
Они танцуют и поют.

У молодых соседей – Надька,
Дочурка, ростом не видна.
И в Киеве, конечно, дядька,
А в огороде – бузина.

Один мой друг, явив отвагу,
Сказал мне, осушив стакан:
– Переводи, но не бумагу,
Прошу тебя, Елена-джан!

В начало


Сколько будет дважды два
          Я немало дорог истоптал в этом мире,
          И на собственной шкуре я понял зато:
          Дважды два – не всегда в нашей жизни четыре,
          А порою – и пять.
          А бывает – и сто.

          Лев Куклин


Я когда-то мечтал
Инженером стать горным,
В этом деле хотел получить я права.
Но везде мне вопрос задавали упорно:
– Сколько будет, товарищ Куклин,
Дважды два?

– Пять! – Всегда отвечал я упрямо и гордо,
В эту цифру вложив темперамент и злость.
Инженером, увы, а тем более горным,
К сожалению,
Так мне и не довелось...

Я хотел быть актером, врачом и матросом,
Стать ботаником чуть не решил я едва.
И повсюду меня изводили вопросом:
– Сколько будет, товарищ Куклин,
Дважды два?

Улыбались, не то еще, дескать,
Мы спросим...
Стал везде отвечать я по-разному всем:
"шесть", "одиннадцать", "тридцать один",
"сорок восемь",
Как-то сам удивился, ответив: "сто семь!"

Кто, не помню,
Помог мне однажды советом,
Поклониться советчику рад и сейчас:
– Ваш единственный путь – становиться
Поэтом,
Ибо уровень знаний подходит как раз...

И с тех пор я поэт. Сочиняю прилично.
Издаюсь, исполняюсь,
Хоть в мэтры бери...
Я, конечно, шутил, ибо знаю отлично:
Дважды два – как известно и школьнику - три!

В начало


Тайна жизни
          Я часто замираю перед тайной.
          Ей имя - жизнь

          В разрядах молний, в грохоте грозовом,
          В рассоле огнедышащей планеты
          Родился крохотный комочек жизни
          – икринка, сгусток...

          Василий Захарченко


Я часто замираю перед тайной,
Я бы назвал ее – преображенье.
Загадочнее тайны нет нигде....

Немыслимо бывает пробужденье:
Глаза разлепишь – что за наважденье?
– Лежать лежишь, но неизвестно где...
А в голове – все бури мирозданья,
Да что там бури – просто катаклизмы,
Как написал бы Лавренев – разлом!
Глаза на лбу, в них молнии сверкают,
Язык шершавый, в членах колотун,
Ни встать, ни сесть,
Во рту бог знает что,
Не то ваала пасть, не то клоака,
Выпрыгивает сердце из груди,
И что вчера случилось – помнишь смутно...
И тут, я вам скажу, одно спасенье,
Верней сказать, единственное средство.
Берешь его дрожащими руками
В каком-нибудь вместительном сосуде,
Подносишь к огнедышащему рту!...
Струится он, прохладный, мутноватый,
Грозово жгучий, острый, животворный!..
Захлебываясь, ты его отведал,.
И к жизни возвратился, и расцвел!
Есть в жизни тайна!
Имя ей – рассол.

В начало


Звездный час
          Мне снилось: я – Анна Маньяни
          Не в этом, а в давнем году.

          А мы втроем сидели на крыльце.
          Жевали хлеб и огурцом хрустели.

          Надежда Полякова


Я мыла пол, набрав ведро воды.
Задрав подол, махала тряпкой хмуро.
Но кто-то вдруг меня окликнул: – Нюра!
Маньяни! Кинь ведро да подь сюды!

Жужжали мерзко мухи над крыльцом,
Ступеньки полусгнившие стонали.
В сенях, разумши, Клава Кардинале
Хрустела малосольным огурцом.

Пивной функционировал ларек,
По радио стонал какой-то тенор,
И встряла в разговор Лизуха Тейлор:
– Не скинуться ли нам на пузырек?

Сообразили. Сбегали. Вина
С устатку выпить, видит бог, неплохо.
А Сонька-то Лорен – ну не дуреха!
– Кричит: – Я не могу без стакана!

Светило солнце. Колосилась рожь.
А мы сидели... Вдруг в разгаре пира
Свет застила фигура бригадира,
Который был на Бельмондо похож.

– Мы звезды! – Завопили мы. – И где
Тебя носило?.. Подгребай скорее!..
– Он молча к каждой подошел, зверея,
И, развернувшись, врезал по звезде.

В начало


На задворках
          Выйдешь на задворки
          И стоишь как пень:
          До чего же зоркий,
          Лупоглазый день!

          А потянешь носом
          – ух ты, гой еси!...

          Евгений Елисеев


Кто-то любит горки,
Кто-то – в поле спать.
Я люблю задворки
– чисто благодать!

Дрема дух треножит
Цельный божий день.
Всяк стоит как может,
Я стою как пень.

Думать – энто точно
– лучше стоя пнем
Вислоухой ночью,
Лупоглазым днем.

Бьешься над вопросом,
Ажно вымок весь.
А потянешь носом
– хоть топор повесь.

Хорошо, укромно,
Как иначе быть...
Тут мысля истомна
– инда да кубыть.

Если ж мыслей нету,
Господи спаси,
Выручить поэта
Может "гой еси"!

В начало


Смертельный номер
          Весна, весна, – хоть горло перережь,
          Весна
          – хоть полосни себя по венам.
          И жизнь была – заполненная брешь,
          Любовь была – случайна и мгновенна.

          Лада Одинцова


Себя я странно чувствую весной:
Весна
– а я ищу глазами ветку.
Веревку взять бы, в петлю – головой
И – ножками отбросить табуретку...

Без этих грез я не живу и дня,
Приходит лето, соловьям не спится.
Кто в отпуск, кто на дачу,
А меня
Преследует желанье утопиться.

Про осень я уже не говорю.
До одури, до головокруженья
Я вся в огне,
Я мысленно горю,
Испытывая зуд самосожженья!

Мне хочется зимою в ванну лечь,
Не совладав с мгновенною любовью,
Вскрыв бритвой вены,
Медленно истечь
Горячей поэтическою кровью...

Вы не волнуйтесь!
Это я шучу,
Не забывая дать себе отсрочки.
О смерти бойко в рифму щебечу,
Слова изящно складывая в строчки...

В начало


Да-с!
          Жаль, русская речь оскудела.
          За что? За какие грехи?

          Поэты мудрят и морочатся,
          Как режиссеры в кино...
          А мне, право, к Пушкину хочется...

          Сергей Баруздин


Пришел я к товарищу Пушкину,
В сюртук ему плакаться стал:
– не откажите путнику,
Издергался я устал.

Поэты мудрят и морочатся,
Как режиссеры в кино...
Мне к вам, извините, хочется
Мучительно и давно.

Ответил мне Пушкин,
И в тоне
Отсутствовала теплота:
– мне нравятся Антониони,
Тарковский, Хуциев, Митта.

И Бергман, и Вознесенский,
И Крамер по сердцу мне.
Мне люб сей поиск вселенский
У времени на волне.

Умолк Александр Сергеевич
И тихо добавил:
– да-с!
Ступайте, Сергей Алексеевич,
Мне некогда, бог подаст...

В начало


Продолжатель
          Ты скажешь мне: "Унылая пора",
          Ты скажешь мне: "Очей очарованье".

          Александр Ревич


Скажу тебе: "Унылая пора".
Ты скажешь мне: "Очей очарованье".
Красиво сказано! Что значит дарованье
И резвость шаловливого пера!

Продолжу я: "Приятна мне твоя..."
"Прощальная краса", – ты мне ответишь.
Подумать только! Да ведь строки эти ж
Стихами могут стать, считаю я.

"Люблю я пышное..." – Продолжу мысль свою.
Добавишь ты: "Природы увяданье".
Какая музыка! И словосочетанье!
Я просто сам себя не узнаю...

"В багрец и в золото"! – Вскричу тебе вослед.
"Одетые леса", – закончишь ты печально...
Наш разговор подслушан был случайно,
И стало ясно всем, что я – поэт.

В начало


Призыв
          Ты кроши,
          Кроши,
          Кроши
          Хлебушек на снег,
          Потому что воробей
          Ест, как человек.

          Григорий Корин


Ты пиши,
Пиши,
Пиши,
Сочиняй весь век,
Потому что пародист
– тоже человек.

Он не хочет затянуть
Туже поясок,
Для него
Твои стихи
– хлебушка кусок.

Ты пиши
И мой призыв
Не сочти за лесть,
Потому что пародист
Тоже
Хочет
Есть!

В начало


Давай не говорить
          Давай не говорить
          О лете,
          Лоскутик памяти порви.
          Сегодня нет со мной
          На свете
          Ни колоска твоей
          Любви.

          Марина Тарасова


Судьбы моей
Поникли перья.
Любви загнулся
Колосок.
Порвалась ниточка
Доверья
И выпал дружбы
Волосок.

Подохла в клетке
Птичка страсти.
Котенок ласки не поет.
И щепочка
Былого счастья
В корыте памяти
Плывет.

Давай погасим
Пламя муки
Обиды тряпочку порви.
Меж нами дырочка
Разлуки,
И нет ни корочки
Любви.

Ты не смотри на это
Косо.
Как ясный полдень
На грозу.
Ведь я нашла
Отличный способ
Немножко выжимать
Слезу...

В начало


Современная английская новелла
          Милому, хрупкому крошке
          Не посчастливилось тут
          – Эрос на тоненькой ножке,
          В Эроса вечно плюют...
          Милый танцующий
          Мальчик,
          Сызнова ты не у дел.

          Лариса Васильева


В Лондоне на Пикадилли
Я испытала экстаз.
Если вы там не ходили
– я побывала за вас.

Эрос на тоненькой ножке
Вечно стоит не у дел.
Милому, хрупкому крошке
Выпал печальный удел.

Мальчик мечтает о чуде,
Мальчику холодно тут...
Мимо надменные люди
Веры британской идут.

Каждый безжалостно брошен
В свой разлагающий быт...
В Лондоне Эрос заброшен,
В Англии Эрос забыт.

Тщетно взывает к участью,
Слабых надежд не тая...
Все бесполезно! Но, к счастью,
В Лондон приехала я.

Вся потрясенная, боком
К Эросу я подалась,
Словно пронзенная током,
В Эроса взглядом впилась.

И поубавилась серость
Сирых британских небес...
Мертвый, заплеванный Эрос
Мне подмигнул
И воскрес!

В начало


Слава
          Как ни суди и ни ряди,
          Мой друг,
          Боюсь эстрадной славы
          – модной, спорой...

          Сергей Поделков


Я как-то выступал с поэтом Е.
Сначала я читал спокойно, веско.
Зал скорбно слушал. Муха на
Стекле
Жужжала. И шуршала занавеска.

Я кончил. Поклонился. В тишине
Звук трех хлопков, как
Выстрелы, раздался.
Но вот на авансцену вышел Е.
И зал аплодисментами
Взорвался.

Овация текла лавиной с гор.
Служа ему поддержкой и
Опорой...
Я очень был расстроен. И с тех
Пор
Боюсь эстрадной славы – модной,
Спорой...

В начало


Свое и мое
          И вот я иду дорогой,
          Не чьей-нибудь, а своею.
          К друзьям захожу под
          Вечер,
          Не к чьим-нибудь,
          А своим.

          Диомид Костюрин


Я меряю путь шагами,
Не чьими-то, а моими,

Ношу я с рожденья имя,
Не чье-нибудь, а свое.
На мир я смотрю глазами,
Не чьими-то, а своими,
И все, как поется в песне,
Не чье-нибудь, а мое.

Вожу я знакомство с музой,
Не с чьей-нибудь, а моею,
Бывает, стихи слагаю,
Не чьи-нибудь, а свои.
Иду в ресторан с женою,
Не с чьей-нибудь, а своею,
Друзья меня ждут под вечер,
Не чьи-нибудь, а мои.

Я потчую их стихами,
Не чьими-то, а своими,
Я им открываю душу,
Не чью-нибудь, а свою.
Стихами по горло сыты,
Не чьими-то, а моими,
Они вспоминают маму,
Не чью-нибудь, а мою...

В начало


Камские страдания
          Не пойму, куда мне
          Деться!
          У реки, как дивный дар,
          Ты в траве сидишь
          С младенцем,
          Лена Лишина, маляр.
          И простит Буонаротти
          Эту вольность или нет
          – я тайком пишу напротив
          Твой задумчивый
          Портрет.

          Николай Зиновьев


Становлюсь я, видно, старше,
Налит силою мужской.
Вот уж прелести малярши
Мой нарушили покой.

Увидал ее босую,
Начал голову кружить.
Я тайком ее рисую,
Нарисую – буду жить.

Мы с ней встретились на
Каме,
С дамой сердца моего;
Обращаюсь к ней стихами
– этот путь верней всего.

Это дело упрощает,
Только вот душа грустит:
Микеланджело прощает,
Муж малярши не простит...

Но поэту риск не страшен,
Поздно пятиться назад.
Будет славно разукрашен
Мой задумчивый фасад.

Впрочем, муж – такая туша...
Вновь тревожится душа,
Потому что штукатурша
Тоже дивно хороша!...

В начало


В плену ассоциаций
          Я видел раз в простом
          Кафе нарпита,
          Как человек корпел
          Над холодцом,
          Трагическую маску
          Эврипида
          Напоминая сумрачным
          Лицом.

          Евгений Винокуров


Я видел, как под ливнем
Кошка мокла.
Хотел поймать ее, но
Не поймал...
Она напоминала мне
Софокла,
Но почему его – не понимал.

И видел, как из зарослей
Укропа
Навстречу мне однажды
Вылез крот,
Разительно напомнивший
Эзопа
И древний, как Гомер и
Геродот.

А раз видал, как с кружкою
Эсмарха
Старушка из аптеки шла
К метро.
Она напоминала мне
Плутарха,
Вольтера, Острового и Дидро.

Я мог бы продолжать. Но
Почему-то
Не захотел... Я шницель
Уминал,
Сообразив – но поздно!
– Что кому-то
Кого-то же и я напоминал!

В начало


Каков вопрос...
          И все же я спросил урода,
          Который сам себе не мил:
          "Ты был ли счастлив,
          Квазимодо?
          Хотя б однажды
          Счастлив был?"

          Диомид Костюрин


Хотя и вежливо, но твердо
Я собеседника спросил:
"Ты был ли счастлив, держиморда?
Хотя б однажды счастлив был?"

Ответил держиморда гордо:
"Я так тебе, сынок, скажу:
Я счастлив, только если морду
Хоть чью-нибудь в руке держу!"

Оно б и дальше продолжалось,
Свидание на коротке...
Но вдруг расплющилось и смялось
Мое лицо в его руке...

В начало


Тост (Белла Ахмадулина)
Не повинуясь жалкому
Капризу,
Как жертвой моды
Гибнущий моллюск,
Я медлю, тщась
Произнести репризу
В сиротском свете
Стосвечовых люстр.

Судьба, я твоему
Покорна знаку,
Как вьюга, что угодна
Декабрю,
Я говорю – о чем?
– Сама не знаю,
Я счастлива уж тем,
Что говорю.

Теперь,
Когда меж днем
И ночью резче
Открылась грань
И сведена гортань,
Сумятицей своей
Невнятной речи
Я, как дитя,
Младенчеством,
Горда.

Озябшая
В хрустальном горле
Фраза,
Мечтающая,
С кем ей быть
Вдвоем,
Как дивный блеск
Убогого алмаза
На безымянном
Пальчике моем.

О, снизойди и окажи
Мне милость,
Я все скажу, но после,
Не теперь....
Довольно, хватит!
Я остановилась,
Читатель мой,
Алаверды к тебе!

В начало


Тост (Константин Ваншенкин)
Все пути-дорожки
Замело опять.
Я хочу немножко,
Капельку сказать.

Много ль толку
В тосте!
Тосты не едят.
Если в доме гости,
Пусть уж посидят...

Вот моя родная
В кофте шерстяной.
Я сижу, сияя,
Сам себе родной.

Все довольно просто,
Если я хочу.
Значит, вместо тоста
Лучше помолчу.

В начало


Обучение русскому
          Шел вчера я в толпе городской
          Показалось мне, трезвому,
          Грустному,
          – в разношерстице речи людской
          Разучился я русскому устному...

          Сергей Макаров


Сердцем чувствую:
Что-то не так.
Стало ясно мне,
Трезвому,
Грустному,
– я по письменной части
Мастак,
Но слабею
По русскому
Устному.

В кабинетной работе
Я резв,
И заглядывал
В энциклопедии,
Но далек от народа
И трезв
– вот причина
Подобной трагедии.

Нет, такого народ
Не поймет.
Не одарит улыбкою
Теплою...
И пошел я однажды
В народ
С мелочишкой
В кармане
И воблою.

Потолкался в толпе
У пивной,
Так мечта воплотилась
Заветная;
И, шатаясь, ушел:
Боже мой,
Вот где устная речь
Многоцветная.

Что ни личность
– великий знаток,
И без всякой притом
Профонации.
Слов немного
– ну, может,
Пяток,
Но какие из них
Комбинации.

Каждый день
Я туда зачастил,
Распростясь
С настроеньями
Грустными,
Кабинетную речь
Упростил
И украсил словами
Изустными.

У пивной мне отныне
Почет,
А какие отныне
Амбиции.
И поставлен уже
На учет.
На учет в райотделе
Милиции.

В начало


Когда скошено и вылазит
          У меня нахальством плечи скошены
          И зрачки вылазят из углов.
          Мне по средам снится критик Кожинов
          С толстой книгой "Тютчев и Щуплов"

          Сегодня я – болтун, задира, циник
          – земную тяжесть принял на плечо,
          И сам себе – и Лев Толстой, и Цыбин,
          И Мандельштам, и кто-то там еще.

          Александр Щуплов


Собрались вместе Лев Толстой, и Цыбин,
И Мандельштам, и кто-то там еще.
И вроде бы никто из них не циник,
И все, что нужно, принял на плечо.

– Вы кто такой? – У Цыбина Володи
Спросил Толстой. – Не знаю вас, мой друг,
Мы в свете не встречались раньше вроде...
– А я Щуплов. – Ответил Цыбин вдруг.

Толстой застыл, сперва лишился слова,
Потом смутился и сказал: – Постой,
Не может быть, откуда два Щуплова?
Ведь я Щуплов. – Добавил Лев Толстой.

Стояли молча рядом два титана,
– и я Щуплов. – Кричали где-то там.
И, чувствуя себя довольно странно,
– и я Щуплов. – Воскликнул Мандельштам.

Вокруг теснилась публика, вздыхала,
И кто-то молвил зло и тяжело:
– на молодого циника-нахала,
Должно быть, вновь затмение нашло...
В начало

<<<  Назад на часть 2                            <<<  На главную